Главная Интервью

Интервью
Вокруг света с Николаем Непомнящим
Интервью

nik-01Вот и на нашей улице праздник! Один из активистов Национального географического общества, «коренной» вокругсветовец Николай Непомнящий удостоился высокой награды – стал серебряным лауреатом Национальной литературной премии «Золотое перо Руси» за ряд книг, вышедших в издательстве «Вече», - исторических путеводителей, книг из серии «100 великих» и некоторых других. 
Николай недавно подготовил к печати сборник своих очерков о разных странах мира, в которых ему довелось побывать за долгие годы работы в редации журнала «Вокруг света» и позже, в командировках от других изданий. Скоро он будет напечатан в одном из издательств. Предисловие о своей беспокойной жизни, предпосланное этим очеркам, автор публикует на нашем сайте.

   
ОСТАНОВКИ В ПУТИ
Моя беспокойная жизнь – несколько страничек о себе

Только ни в коем случае не подумайте, что я имею отношение к сегодняшнему журналу «Вокруг света». Ничего подобного! Ни разу ни я, ни мои друзья там не печатались; и знать  никого не знаю в этом холодном, глянцево-полугламурном «рекламнике». У редакции такого издания нет ничего общего со старым, «теплым», добрым «Вокруг света», как, кстати, и у сегодняшнего журнала «За рубежом» - со старой краминовской еженедельной газетой. Но это я так, к слову, вернее к заголовку. Просто я работал в обоих изданиях, и с сегодняшними мне не по пути.
nik-02

В редакции журнала "Вокруг света" с Лидией Чешковой

Если уж сразу зашла речь о СМИ, вспомню короткую историю, рассказанную мне моим двоюродным братом Сергеем. Он старше меня на 10 лет, после окончания пединститута работал много лет с французсим языком в Западной Африке и во Франции по линии Министерства рыбного хозяйства, но меня с младых лет потрясал один случай из его жизни, который он мне поведал, когда мы были еще маленькие. Оказывается, он снимался в кино! Да еще в каком! Дело было на нашей родной Красной Пресне, откуда мы родом (и роддом тоже). Поскольку мы жили в доме 12 по Мантулинской улице, то рядом с нами были кинотеатр «Красная Пресня» и главное – одноименный парк, дальняя сторона которого была обращена в сторону Москвы-реки и не забрана бетоном, как сейчас. Там был обрывистый берег, поросший кустами и даже деревьями, и там проводил свободное от прогуливания школы время мой брат, купаясь, загорая, покуривая (что он делает и до сих пор на протяжении 70 лет) и наблюдая за неумолимым строительством гостиницы «Украина» на противоположном берегу реки. И вот в один прекрасный день 195… (не знаю точно, но подозреваю, что 1955) года к купающимся подросткам подошли какие-то люди и предложили сняться в фильме по мотивам одной известной сказки советского писателя Лазаря Лагина. Про Лагина никто, конечно, не знал, но все согласились. И с энной попытки все ребята попали в фильм… «Старик Хоттабыч»! В самые первые, идущие за титрами кадры. Потом многие из них узнавали себя даже через полвека, но мой Сережка так себя и не признал, хотя его снимали больше других – мальчонка он был видный. 

niknik-09

Мой брат прыгает в будущее

niknik-08

На том же месте 60 лет спустя


Терпеть не могу Пресню! Не потому, что она связана у меня с первыми дворовыми приключениями не лучшего толка и уходом из жизни любимой бабушки в июне 1969-го. Просто это не мой район. Каждый раз, когда оказываюсь там, в т.н. Новых домах – на Мантулинской, Шмитовском, становится грустно, чего не происходит на Осипенко (Садовнической), Бутырской или в Тушине. Мама жила до войны на Пресне с сестрой Ниной и родителями на Шмитовском проезде, на первом этаже в доме возле «Белого» магазина, окнами на остановку. Бабушка Екатерина Васильевна была хирургической сестрой экстракласса,  на расхват в больницах, а ее муж - Федор Андереевич Могила, партработник высокого ранга. Деда по доносу арестовали в сентябре 1938 г.; мама не помнила этого момента, спала, а Нина, которой было уже 18 лет, видела, как отец, растернный, сидел полуодетый на кровати и не понимал, что происходит. А потом его увели – навсегда. Дали ему три года, но в 1942 году он умер на Севере. Об этом семье написали уже в конце 1950-х, когда Федора Андреевича Могилу реабилитировали. Перед арестом его по иезуитскому обычаю тех лет его понизили до самой мелкой должности, полагавшейся работникам его ранга – назначили начальником полотерно-протирочного отдела Краснопресненского райоисполкома. 

niknik-05ninik-03

Папа и мама

Отец на парапете альма матер

Кстати: микояновская интерлюдия 

С начала 30-х годов мама начала дружить с соседской девочкой, чуть старше себя, которая жила в том же дворе, в школе же учившейся в одном классе с ее сестрой Ниной. Это была Эля, дочь известного летчика Петра Лозовского, разбившегося в 1932 году. Отчимом ее был Марк Иванович Шевелев, тоже летчик, позже ставший генерал-лейтенантом и начальником Полярной авиации. В войну он был начальником штаба авиации дальнего действия.
В конце 30-х Шевелев получил квартиру в доме полярника на Суворовском бульваре, и Эля переехла туда. Они с моей мамой дружили ровно 70 лет, до смерти моей мамы в 2002 году. Мама дневала и ночевала у Эли, и в 1941 году они вместе уехали в эвакуацию в Красноярск. Оттуда Эля вернулась раньше мамы и последние военные годы провела в Москве. В это время она и познакомилась с детьми Анастаса Ивановича Микояна, и вышла замуж за Степана, старшего сына, тогда уже боевого летчика, а моя мама примкнула к ним по возвращении из эвакуации в 1944 году. Таким образом, и я дружу с этим славным семейством всю жизнь. Много раз видел Анастаса Ивановича, отдыхал у него на дачах в Пицунде и Жуковке, а уж сколько раз бывал в Доме на набережной, где до 1977 года жила семья Степана Микояна, и не счесть. В октябре 1978-го, когда А.И. умер, я был в Мозамбике, и не смог присутствовать на похоронах, но это действо описали в мемуарах  младший сын Серго (о нем, умершем в 2010 году, у меня тоже сохранились очень теплые воспоминания) и сам Степан, который ушел из жизни совсем недавно, в марте 2017-го, на 94 году жизни.   
niknik-07niknik-06

Мой брат Сережка - в центре  


Крым в 1968-м.

Первое свое сочинение я произвел на свет году этак в 1963-м, восьми лет от роду. И произошло это у подножья Генуэзской крепости, в поселке Уютное под Судаком, в Крыму, где отдыхал с мамой и ее друзьями и родственниками – троюродным братом и уже тогда поэтом, но не очень известным – Юрой Ряшенцевым и его коллегами, одного из которых я запомнил, потому что он позже фигурировал в диссидентских разговорах под зеленым абажуром в нашей коммуналке на улице Осипенко; то был Илья Суслов, тогдашний сотрудник суперпопулярного журнала «Юность», а позже редактор родившегося на последней странице «Литературки» отдела сатиры и юмора «12 стульев», вскоре эмигрировавший в США. Под их влиянием я начал выпускать собственную стенгазету. Сначала она называлась «Колючка», а потом «Кактус». Конечно, я писал все от руки, собирая материалы в местной прессе и от корреспондентов «на местах» – близлежащем старом татарском кладбище, на котором собственно и стоял наш дом и где я гулял с друзьями; и в поселке, от нашей кухарки Вали,  варившей борщи и мастерски крутившей голубцы «с винохрадных листьев», которая была в курсе всех новостей.
Надо заметить, старшие товарищи новое издание оценили и частенько подходили к стене шалаша ознакомиться с последними событиями в мире и самом Уютном. Ну, а за грамотой моей неусыпно следили сотрудники факультера журналистики МГУ, где преподавала моя мама и откуда она регулярно заманивала к нам  в Судак самых разных преподавателей, которые вносили посильный вклад в мое образование. Их имена я запомнил на всю жизнь; уже тогда они были кандидатами и докторами наук, а уж впоследствии стали совсем бессмертными, потому как написали вечные учебники по русскому языку, и со всеми ними и их детьми я дружил еще много лет, хотя учился не на том же факультете, а на соседнем, восточном, как тогда говорили, «дружественном».
Тот же дом в Уютном, которого сейчас уже нет (в этом я убедился, навестив эти места полвека спустя), был населен кучей других детей, с которыми-то я, главным образом, и дружил тогда; но имена их моя память не удержала, и как, выяснилось, не случайно. Особенно помню двоих из них, постарше меня, которые очень хорошо вырезали по дереву и делали всякое индейское оружие типа томагавков, навах и так далее. Откуда они все это знают, я понимал по обрывкам их разговоров, где упоминалась Мексика, отец, пересменка, посольство, атташе, советник… Мама говорила, что они из дипломатических семей, что это друзья ее друзей, и  их забросили сюда, потому что попросту больше некуда девать, пока с родителями не имеется ясности. Закончился Карибский кризис, обновлялся состав посольств и, соответственно, резидентура в США, Канаде и Мексике. Отсюда и деревянные индейские топорики, которые для меня вырезали эти не по годам взрослые детишки. 
Это потрясающе, но через много десятилетий я снова встретился с индейцами в образе писателя Карла Мая, «отца»  любимых нами Виннету и Шеттерхенда и в лице народного артиста Югославии, а точнее СССР Гойко Митича, и познакомился и даже подружился с ним в Хорватии и Москве. Творчество Мая надолго заняло мой досуг, я перевел весь его «восточный» цикл; надеюсь эти книги еще порадуют будущее поколение любителей приключенческого жанра. 

В Москве я долго еще доиздавал мои судакские стенгазеты. Наверное, именно с тех лет
у меня появилась привычка составлять досье по разным темам, и уже в наши годы какой-то молодой парень – корреспондент люберецкой городской газеты, придя ко мне в «Вокруг света» в 1990-е, спросил: «А можно, я назову очерк о вас «Фанат поиска»?»
Конечно, было можно. Я таковым и являлся!

ninknik-04

На родной Садовнической набережной с остатками класса 

Я еще ничего не сказал о школе, знаменитой 626-й школе на Садовнической набережной, ставшей 54-й спец. немецкой, когда я учился там во второй классе. То была самая что ни на есть старая Москва – с лабиринтами узеньких проходов между домиками – «бабками ёжками», как мы их называли, окошками первых этажей, выходяшими в эти лабиринты и никогда не видевшими дневного света. Это был интернациональный мир, состоявший из, понятное дело, нас,  русских, а также татар-дворников и евреев-галантерейщиков с их палатками; в нашем классе не было никаких «жидов» и «чурок» - все эти оскорбительные названия появятся наверное позже и не у нас. И среди всего этого на набережной стояла нашая серая школа; в ней же с торца жила ее бессменный директор, которая была очень пожилой, уже когда я учился в первом классе, - Зинаида Николаевна. До меня здесь учились разные известные люди, например Алла Демидова. Немецкий преподавали профессионалы, пронесшие свои практические знания еще с войны, и, надо сказать, я их радовал своей учебой. Вот только заслуженного учителя метематики Исаака Иосифовича Корогодского я не мог ничем осчастливить. Он искренне удивился, когда узнал, что я поступил в ИСАА. «Как? Непомнящий поступил в восточный институт? Но ведь он не успевал по математике!» По его святому убеждению двоешник по алгебре и геометрии не может поступить никуда, даже в ИВЯ!  
В начале 1969 года, когда я был в 7 классе, моя мама наконец дописала свою кандидатскую диссертацию и на 16 мая назначили защиту. Это было исследование популярной серии книг «ЖЗЛ», которыми у нас была заполонена вся комната нашей коммунальной квартиры. Придя из школы, я стал собираться в университет на защиту и последующий банкет «под ректором», то есть в столовке правого крыла, где, кстати, располагался тот факультет, на который мне предстояло посступать через три года. Называлась эта точка общепита так потому, что над ней раньше располагался кабинет ректора МГУ Г. Петровского. Достал пельмени и запустил их в кастрюлю; дождавшись, когда они сварятся, стал вынимать и каким-то образом задел кастрюлю. Мучнистое, только что кипевшее варево вылилось мне на левую ступню. Уже не помню сейчас, что я использовал, чтобы ослабить жуткую боль, но то, что сунул ногу в целлофановый мешок (!), помню точно. И, само собой, так и не пообедав, поехал на 6-м автобусе на Моховую.
Отсидел защиту и банкет. Правда, многие отмечали мою бледность, но относили это к волнению за мать. В конце банкета я признался ей, что у меня с ногой. Для сопровождения меня домой были отряжены двое с факультера журналистики – Михаил Васильевич Игнатов и Юрий Филиппович Шведов, один доцент, другой профессор и доктор наук, крепнейший шекспировед. Оба фронтовики. Они, несмотря на то, что были в сильном поддатии, мастерски обработали ногу и наложили повязку – так, что наутро, когда пришла сестра из поликлиники, она заявила, что ей здесь нечего делать – работали профессионалы.
Еще запомнилась наша «историчка», преподавашая у нас пару лет, - Ольга Алексеевна Очкина, дочь выдающегося врача Алексея Очкина, ведущего хирурга Лечсанупра Кремля. (Кстати, он был анестезиологом на роковой операции Фрунзе и знал много секретов, поэтому наверное и ушел из жизни непонятно скоро.) Ему принадлежит знаменитая фраза: жизнь подобна кактусу и состоит из колючек. Но несколько раз за жизнь на нем распускается цветок необыкновенной красоты. Так вот таким цветком для него была его Олечка. Женщина видная и красивая, больше следившая за собой, чем за предметом. Но меня она любила, в противоположность Исааку Иосифовичу, и прочила успешное будущее на ниве исторической науки.
Ну, а русским языком я занимался больше дома, чем в школе; так сказать в практическом разрезе. Ведь «в моем распоряжении» была вся кафедра стилистики русского языка!

Кстати: о лингвистике и икре
Как я уже говорил, языковеды-русситы окружали меня со всех сторон. Надо заметить, что на факультере журналистики была сильнейшая в Союзе школа преподавания русского языка. Начать с Розенталя. Дитмара Ильяшевича я знал лично и неоднократно видел его у нас дома, в родной коммуналке на Осипенко. Кого там только не было!  Дело в том, что все пути с ноябрьской демонстрации для сотрудников факультета шли через Балчуг, а именно тут и находилась вожделенная для многих оголодавших, а главное замерзших журфаковцев, квартира с накрытым столом. Водка, селедка в шубе, картошка и мелкие закуски были заготовлены еще накануне, капусту, оливье же и прочее люди несли с собой. 
Дитмара сажали за стол первым. Все знали его маленькую слабость – старик любил икру. Любил до самозабвения, и пока он не заканчивал с плошкой, никто к столу не подходил. (Такой же особенностью организма отличался норвежец Тур Хейердал. Его друг, коллега и переводчик Генрих Анохин рассказывал мне, что эту пикантную подробность поведения знали в Академии наук СССР и всячески использовали в корыстных целях.). Помимо Розенталя здесь бывали Т.В. Шанская, И.В. Толстой и другие знаменитые языковеды, учившие меня грамоте по ходу дела, на практике. Что касается Шанской, то она просто спасла меня от проблем при поступлении в ИСАА, «закрыв глаза» на одну незначительную ошибку во вступительном сочинении.

niknik-021niknik-020niknik-19

Алена Глушкова и Андрей Сверческий

Алеша Ганюшкин и Витя Кочанов на военных сборах под Ковровом

Никита Кривцов и Саша Катушев в электричке едем с военных сборов

Раз уж зашла речь о поступлении, нельзя обойти вниманием и другой предмет – «иностранный язык», а точнее – мой любимый немецкий. Конечно, тогда, в молодости я говорил на нем не так бегло, как сейчас, и для сдачи вступительного экзамента меня решили «натаскивать». Первым моим внеклассным педагогом стала подруга Михаила.Абрамовича и Веры Мироновны Каплан – моих соседей по коммуналке – по имени Виктория Наумовна (фамилии не помню), которая много лет трудилась на Мосфильме в качестве педагога для актеров, играющих роли немцев в кино. В те годы к таким вещам относились ответственнее, чем сейчас, когда в редком сериале «про войну» правильно написано по-немецки слово «комендатура», не говоря уже про фамилию Vogel. (На дверях берлинской квартиры на Ляйпцигер-штрассе в культовом фильме «Диверсант» красуется табличка с фамилией Fogel!). Так что Виктория Наумовна заложила мне в голову неплохие практические знания, здорово пригодившиеся мне в дальнейшем.  

А вторым педагогом у меня была сама Любовь Яковлевна Эйдельнант, старший переводчик на Нюрнбергском процессе, к которой я ездил заниматься на Пресню в 1971—1972 годах. В день успешной сдачи экзсмена по немецкому я позвонил ей, чтобы порадовать любимого преподавателя, но, увы, услышал от мужа грустное: «Вчера похоронили нашу Любашу...». Не дожила до моей твердой пятерки. Было жутко жаркое и душное лето 1972-го, такое же, кстати, как в 2010-м. Многие старики не смогли его пережить.
Еще немного о броской фамилии Каплан. Она у всех ассоциировалась тогда исключительно с той несчастной полуслепой женщиной-эсеркой, якобы стрелявшей в Ленина. Поэтому моим соседям доставалось на орехи. И от моих друзей так же. Один из них, о котором речь еще впереди, Андрей Сверчевский, едва войдя в наш огромный коммунальный туалет и завидев висящую на стене раскладушку с выведенной синими чернилами надписью «Каплан», воскликнул: «О! На ней лежал раненый Ленин!» 
Теперь о практической лингвистике, а скорее о журналистике. Туда я пришел рано. Вернее меня привел туда отец. Еще в самом начале 70-х, когда я учился в старших классах, мне нравилось переводить для себя всякие истории про животных, вычитанные в немецких книжках, купленных в магазине «Дружба»  на улице Горького. Однажды я дал почитать материальчик отцу, ему понравилось, он его подправил и… опубликовал в своем журнале, где работал, - «Молодой гвардии». И пошло-поехало. Я переводил из ГДР-овских журналов всякие любопытные заметки и публиковал их в «МГ». У меня появились карманные деньги, гонорары! Так с 16 лет я стал зарабатывать. Передо мной открывался удивительный мир «литимированных» молодежных изданий, которые я выписывал с детства – «Вокруг света», «Техника – молодежи», «Юный натуралист», а также «Знание – сила», стоящий несколько особняком от молодогвардейских журналов, но повлиявший на меня по-особенному. Их авторы и редакторы казались мне небожителями, их имена я знал наизусть, потому что все время видел их в выходных данных этих изданий. И вот теперь я увидел всех их живьем! Отец начал знакомить меня с «великими»: Левой Минцем, Олегом Соколовым, Мишей Пуховым, В.Д. Захарченко. А в «Знание – силе» меня удостоил вниманием сам Роман Подольный, писатель-фантаст и одновременно редактор отдела науки,  и даже одобрил и отправил в печать после нескольких переделок мою статью про народ фульбе, язык которого я начал изучать в институте! 

Прошли год-другой, и я стал много печататься. К тому времени все журналы переехали с тесной Сущевской, 21 в высотку на Новодмитровской, где получили просторные коридоры и кабинеты. Я стал там своим человеком. Более того, не работая там, я мог даже ездить от них в командирвки. Правда, ездил главным образом с отцом в Эстонию. И был там в 70-е годы раз пятьдесят, не меньше. 

Кстати: о пользе дальних странствий 
Таллин был местом самых неожиданных встреч, во многом повливших на мои жизнь и творчество. В начале 1973 года в холле отеля «Виру» мы встретили Юлиана Семенова, друга отца и сослуживца еще по «Смене». Тот осведомился, где я учусь, усмехнувшись чуть слышно: «Только не Блюмкин», но мы не поняли тогда, о чем он. Начал рассказывать о Чили, откуда только что вернулся, весь под впечатлением от Альенде, и о новом романе про молодого Штирлица; кажется, сказал: «Бриллианты для диктаруры пролетариата». Затем покормил нас фирменным шведским бутербродом, и они принялись вспоминать с отцом, как колесили по стране  от «Смены» в конце 50-х. «Ездий, пиши, - говорил мне дядя Юля на прощанье, - набирайся опыта. За тебя это никто не сделает».
В самом Таллине мы встречались с другой колоритной личностью – местным полковником внутренних войск, активно участвовавшим в ликвидации остатков лесных братьев на территории Эстонии. Как сейчас помню его имя – Павел Анатольевич Бейлинсон. Он всегда организовывал мне с отцом отель «Виру» или гостиницу ЦК КП Эстонии, передавал свежие рассказы, много рассказывал о своей нелегкой работе. И он был жив до недавнего времени! Правда, стал активным деятелем еврейской общины Эстонии… Ну, а куда деваться-то?
Обратная дорога приносила немало приятных сюрпризов. В соседнем купе поезда № 34 Таллин – Москва какк-то услышали знакомые голоса. Так и есть – Самойлов с Гердтом. Дядя Дэзик возвращался  из своего имения под Пярну; Зиновия Тимофеевича брал с собой. Ночь пролетела незаметно. Дэзик позвал нас на свой творческий вечер в ЦДРИ, где поднял перед всем залом и рассказал, какие у него есть друзья – большой и маленький Коли Непомнящие. 
Несколько слов о моих однокурсниках. На проспекте Маркса, 18, в Институте стран Азии и Африки при МГУ, который стал таковым после ИВЯ именно в тот год, когда я туда поступил, в 1972-м, кто только ни учился! Моему курсу не очень повезло с точки зрения «великих» - те были раньше (Цветов, Акунин, Примаков, Жириновский…) и позже (Киселев, Песков и др.). Но у нас учились просто очень интересные люди. Один из них – Андрей Сверчевский (тот самый, что уличил моих соседей в покушении на Ленина),  внук генерала Карла Сверчевского, командовавшего польской армией Людовой. Как ему удалось поступить сюда с его биографией - уму непостижимо. Наверняка помогла Антонина Карловна, дочь генерала и мама Андрея, работавшая в Институте востоковедения РАН и знавшая пол-института. Но советская власть опомнилась позже – его вычеркнули из списков выпускников (типа при жизни), едва он подал заявление на выезд из страны в 1980-м. Еще один – Виктор Кочанов, лингвист-теоретик с фантастическими способностями. Витя мог с полчаса полистать учебник венгерского языка, а потом столько же времени болтать с телефонисткой из Будапешта, которая связыаала нас с тем же Сверчевским, гостившим в Венгрии у сестры. Брат Вити – Женя, тоже наш выпускник, «бирманец», в то время вел «Международный дневник» на радио, и половина радиокомитета ночами тусовалась у меня в коммуналке на Осипенко, по соседству от Радиокомитета.    

Андрей Фурсов, в будущем известный политолог и социолог, был известен нам давно, был на пару лет старше и еще в коридорах института в конце 70-х за пять лет поведал нам все то, что сегодня преподает в университетах всего мира.  
После окончания института мне предстояла длительная загранкомандировка. Но куда? По идее планировались Марокко или Мали, поскольку именно туда предполагалось направлять советских геологов и при них переводчиков с французским языком. Но случилось непредвиденное. Уж не знаю, ценой каких усилий, но в разных местах Африки победили национально-освободительные движения в бывших португальских колониях, и срочно потребовались специалисты в эти страны, а с ними и переводчики. Но откуда взять такой экзотический язык – португальский? И вот нас, мало нам оказалось наших четыре языка, решили обучить еще и португальскому, причем срочно. До окончания института, до диплома то есть, оставалось всего-то три-четыре месяца…
Прислали из Питера молодого выпускника филфака, чуть старше нас, и тот начал учить нашу группу. Лучше всего занятия проходили в ресторане «Пекин», где мы ежедневно просиживали, практикуясь в португальском до поздних вечеров. В результате кое-что уже начали разбирать на слух и письменно. До синхрона же было как до звезд.

В результате меня отправили в Мозамбик недоученного; вся надежда была на «сменщика», парня-армянина Рубена Грояна, который после Кубы мог подстраховать меня с похожим на португальский испанским.
Год в Африке пролетел незаметно. Страшно было только в первые месяцы, но я быстро осваивался, да и мои геологи оказались способными к языкам ребятами, а уж их жены освоились уже через неделю, пройдя прекрасную практику на местных рынках. Паталогически неспособным к языкам оказался только руководитель группы грузин Арчил Акимидзе, хороший мужик; но все силы у него уходили на овладение русским, на поргугальский их уже не находилось. Поэтому я был как бы при нем  и в жизни и на работе. 
Здесь, в Мапуту, столице страны, я начал писать свои первые страноведческие очерки, как их позже назовут – трэвел-журналистика. А уж позже, отправившись с одной из групп геологов в «глубинку», я ощутил во всю мощь настоящую Африку – девственную и неведомую.  

Кстати:  о выгодах натурального обмена
Собираясь в неведомое, я брал с собой на всякий случай массу вещей: постельное белье, кучу всякой одежды – от носков и трусов до костюмов и полотенец. Я даже представить себе не мог, насколько все это мне пригодится… при обмене на всевозможные колониальные товары – маски, шкуры животных, скульптуры и т.д. Здесь все это ценилось много больше, чем обычные деньги. Запасы вещей в моих чемоданах быстро таяли, а рулоны змеиных шкур и поленницы из масок в гостиничном номере росли. Мои коллеги от души жалели, что поспешили переселиться на частные квартиры, не оставшись, как я, на полном пансионе в роскошном городском отеле «Кардозу». Просто геологи боялись, что в один прекрасный момент из них вычтут за проживание… но никто ничего так и не вычел. Молодое, бедное, но независимое государство не мелочилось.

Надо сказать, что работа в городских архивах и роскошной библиотеке Министерства геологии и шахт Мозамбика дала мне огромный материал на многие годы – главным образом, записки путешественников на разных языках. Я использую их и поныне.  Ну а несколько месяцев полевых работ позволили пожить в глубинке, на настоящей фактории, где еще царили  законы старого времени, с колониальным бытом XIX века, кухарками, слугами, мальчиками-с-опахалами, ручными магнустами и павлинами на крыше. 
Под ногами всюду хрустели самоцветы, в речушках можно было мыть лотками золото, что и делали наши геологи, а я им помогал и попутно ловил любимых бабочек.
Однако последняя пара носков обменяна на базаре на скульптуру маконде; простыня с пододеяльником ушли владельцу огромной, с унитаз, раковины с острова Иньяка – пора собираться домой.
Но перед отъездом вспомнились первые дни в Мапуту, когда нас скопом посетили в несколько номеров второсортного отеля «Санта круш», что означает «Святой крест».

Кстати: под знаком святого креста
Мы жили по четыре человека в номере, там же готовили на плитке обеды, когда нас привозили на два часа домой из министерства, и даже успевали полчасика поспать днем.
Вот как раз о своем спальном месте я и хочу поведать. 
Кровать моя почему-то меньше всего походила на обычный гостиничный диван, а скорее напоминала постель для послеоперационных больных – у нее имелось множество всяческих приспособлений, рычажков и ручек. Первые дни мне было не до обследования моего «лежбища» - от акклиматизации все время хотелось спать. Но когда через месяц- другой я пообвыкся, захотелось выяснить, на чем это я сплю. И я заглянул под кровать. Нет, там было чисто: девушки-мулатки и юноши-мулаты регулярно все мыли и скоблили.
Я обнаружил там не грязь, а нечто иное – странное приспособление типа педали, на которое явно кто-то раньше усердно нажимал. Для чего? Разгадка меня ошеломила. Один из уборщиков, привлеченных моими подарками в виде носков, «раскололся» и поведал мне, что раньше, до народной революции, здесь был публичный дом, и рычаг под кроватью специально установлен для, так сказать, «подмахивания» - в помощь паре, не слишком усердно занимающейся любовью. На стуле возле лежанки сидел друг моего уборщика, что возрастом постарше, и исполнял эту нелегкую функцию помощника. А «Святым крестом» этот отель назвали, чтобы отвести подозрения в первоначальном назначении заведения. Надоли говорить, что я стал спать здесь еще крепче?
…Старый кадровик в Управлении внешних сношений Мингео никак не хотел меня отпускать:
- Ну поработай еще годик-другой! Куда ты рвешься? Такие волшебные условия! 
Он хотел сказать, что страна идет по первой категории, зарплата максимальная, живи – не хочу, так не сидится ему!
- Специалистов вон по три-четыре года оттуда не выгонишь, ведь не попадешь больше никогда туда, как пить дать не попадешь!
Опытный министерский работник как в воду глядел. Такого больше у меня не было.
Вопреки ожиданиям в Москве меня тоже никто особо не ждал. В «обещанной» «Комсомолке» места не оказалось, но замечательный человек, мой научный руководитель и вообще Учитель Аполлон Борисович Давидсон, ныне академик РАН, устроил меня в газету «За рубежом», к своему другу Владимиру Иорданскому, у которого я несколько лет проходил суровую школу журналистики, о чем никогда не жалел. Главный редактор издания Даниил Краминов был известным правдистом и как мог делал из газеты популярнейшее тогда издание, и журналисты здесь работали неплохие. Особенно интересно было общаться с бывшими разведчиками, уже разоблаченными или находящимися, так сказать, в этом процессе, которых никуда кроме АПН и «За рубежом» обычно не пристраивали. Поработав там в азиатско-африканском отделе, я перешел в отдел науки и культуры, где повстречал замечательного и светлого человека, бывшего королевца из Подлипок Леонарда Никишина, который буквально открыл для меня мир научной популяризации, а заодно и советской науки.  Он как свои пять пальцев знал космонавтику, дружил и ладил с учеными, научил меня грамотно редактировать и упрощать сложные тексты, - искусству, которым я владею и сегодня, и если бы не его ранний уход из жизни, мы дружили бы и сейчас.
Работа в «За рубежом» запомнилась одним забавным путешествием, позволившим мне познакомиться с нашей Сибирью, когда я, став «путешественником поневоле», объехал много городов в компании с молодым немецким журналистом, фактически моим одногодком, Ульфом Дитрихом Штольцем. У газеты имелся побратим в ГДР – еженедельник «Хорицонт», и между редакциями существовал обмен. Правда, «туда» от нас ездило исключительно руководство, а сюда присылали молодых. И вот Ульфу дали задание написать серию очерков о нашей Сибири, а сопровождать его назначили меня, чтобы таким образом еще и сэкономить на переводчике. И вот летом 1980 года мы, побывав в новосибирском Академгородке, двинулись дальше, в глубинку и в результате оказались, уж не помню сейчас, в результате чего, в каком-то поселке под Усть-Илимом, выбраться откуда быстро не представлялось возможным из-за редко летающих «кукурузников». Развлекаться, по представлению принимающей стороны, здесь можно было только возлияниями и баней. Со всеми вытекающими… в результате в Ульфа «втекло» очень много, непропорционально его возможностям, а вот «вытекать»  ничего никак не хотело, хотя местные девушки обеспечили радушный прием. Ночью из бани принесли не подающее явных признаков жизни тело корреспондента немецкой газеты без следов какой-либо одежды (носки и трусы потом так и не нашли) кроме футболки, а руководившая доставкой девушка из комитета комсомола стройки на мой вопрос, как же это произошло, ответила: «А шо? Мы выпили, он полез целоваться, а мне-то интересно, как немчики целуются, ну я его отнесла на диван, а он там заснул. Вот и все. Ничего такого не было». 
Наутро, одолжив  Ульфу сменное белье, я стал прикладывать усилия, чтобы поскорее выбраться из гостеприимного поселка строителей. На двух или трех попутках мы выехали в другой район, а уже оттуда перелетели в Братск. Вскоре в «Хорицонте» вышла серия очерков про советскую Сибирь, признанная тамошним руководством блестящей. Ульф получил повышение, и я его навестил в Берлине, когда он был уже зав. отделом. Ну, а мне дали премию 50 р.        
Меня влекла молодежная печать. Очень хотелось попасть в «Вокруг света», но там все было занято, и я перебрался поближе, на соседние этажи, чтобы там подождать лакомое место – сначала в «Ровесник», а затем и в «Юном натуралист».
Надо заметить, что был еще один небольшой период, когда я работал в «Неделе», приложении к «Известиям», в отделе семьи и быта. Дело в том, что мои кадровики из Мингео все же уговорили меня начать офомляться переводчиком, но уже в другую страну – Бразилию. И я начал. Но все заглохло. То ли Бразилия взбрыкнула сама, то ли моя анкета оказалась слишком пестрой; глядь, а я уже в «Неделе». Но по-своему это был тоже важный и поучительный этап. Там я работал у известной в Москве журналистки Елены Романовны Мушкиной, которая вначале отнеслась ко мне благосклонно, а затем стала нещадно ревновать ко всем моим побочным делам, и ревность та доходила у нее до паталогии. Но именно у нее я познакомился и с Ю.В. Никулиным, и главное, с Вильямом Похлебкиным, только-только выплывающим тогда на московскую авансцену из своего Подольска. 

Кстати: Похлебкин научил, а Никулин спас

niknik-018 
Он приходил в редакцию «Недели» на Пушкинской часто, неизменно с мятыми грязными листочками, исписанными заметками вдоль и поперек. Был неопрятен. Известинцы его не любили, даже спускали с лестницы, не буду говорить – кто; сегодня этого уважаемого человека, в прошлом кадрового разведчика, явно не поняли бы.
Но Вильям Иванович нес в массы нечто новое, и оно входило в эти массы необычным способом в виде Похлебкина. Мне же он подарил знания о пряностях, любовь, что ли, к ним и презрение к тем, кто говорит про них – специи. Вообще от этого последнего слова Похлебкина трясло. Меня, по наследству, тоже. Специи, учил Похлебкин, это не пряности, а ванилин, глутамат натрия, сахар, соль, фруктоза… Пряности – только растения. И так далее. Но сегодня кругом «специи» – даже на тех каналах, которые позиционируют себя знатоками мировой и отечественной кухни.
Ну а Юрий Владимирович покорно судил различные конкурсы – главным образом по тортам и пирогам, и с ним судьба свела меня чуть позже, когда жена принудила его судить уже нечто другое – кошек. Та история произошла 16 мая 1987 года в Битцевском парке, где была организована первая в истории СССР выставка кошек. Народу набралось видимо-невидимо. Кошки сидели в кроличьих клетках. К слову, ни одной породистой кошки там не было, одни помоешные мурки клуба «Фауна», собачьей частью которого заведовали Татьяна Николаевна, жена Никулина, а кошачьей – Ольга Фролова и я. Очередь стояла километра в два, люди грозились уже начать битье стекол, нужно было решать с толпой. Экстренное совещание в лице Т.Н., самого Ю.Н., Фроловой и меня постановило выпустить Никулина с кошкой на руках к народу, чтобы мы с ним прошлись вдоль очереди и поговорили с любителями. Что и было сделано. Народ был ублажен.  

Позже, на рубеже 90-х, начались мои путешествия по свету «с кошкой наперевес»; и эта малая, так сказать, кругосветка, предвосхитила  кругосветку большую, «вокругсветовскую», начавшуюся в середине 90-х, когда я уже работал в этом благословенном журнале на руководящих должностях.  Но с кошками я покуролесил… Одна из них после этого даже надолго задержалась у меня дома. То была бестия породы русская голубая, привезенная специально для меня из Чехословакии и никак не хотевшая мириться со своим вынужденным одиночеством в моей квартире. Я утром уходил на работу, приходил вечером и видел в доме сущий кавардак. Мэби – так звали чертовку – устраивала погром и на кухне, и в комнате, причем мстила мне особо извращенным способом: тихо гадила в местах, где я сразу не мог обнаружить следы ее жизнедеятельности. Один такой след я нашел лет через пять после нее, в старой кепке на вешалке, в сильно окаменевшем виде. 
Нет, видно, никак не хочет покидать меня эта душещипательная тема. Вспомню немецкие вояжи за кошками в конце 1980-х. 
В ГДР у меня был друг, Ханнес Вайхсель, долгое время поставлявший кошек для московского клуба «Фауна». Я ездил к нему неоднократно в гости и попутно служил курьером по доставке пушистого товара. Обитал Ханнес в городишке Бад-Берка под Веймаром, в гете-шиллеровских местах, в Тюрингии. Время было интересное, обе Германии жили в предвушении перемен. Одним ноябрьским вечером, нагруженный двумя «персиянками» в специальных корзинках-перевозках, я сел в Веймаре на экспресс и поспешил в Берлин. Три часа в компании польских студентов пролетели незаметно, и, прибыв на вокзал, я понял, что до поезда в Москву у меня еще есть пара часов. И я, с корзинками наперевес, отправился гулять по вечернему городу, попутно заглядывая в киоски с предрождественским глинтвейном. Я не заметил, потягивая предательский напиток, как толпа вокруг меня стала сгущаться, и скоро нас втроем целенаправленно понесло куда-то в сторону Западного Берлина. «Позвольте, а где стена?» - как-то лениво  подумалось мне, но я смирился с тем, что меня плавно несет в противоположную от вокзала сторону. В результате мы перебрались через какие-то обломки (скоро я понял, что это и есть бывшая Берлинская стена) и пошли, пошли… Очнулся я через полчаса уже далеко на «вражеской» территории, которая, как оказалась, только что стала больше не вражеской. И кошки мои стали просто немецкими, а не «из ГДР». 
В поезде я забросил корзинки на верхнюю багажную полку и в компании друзей-журналистов из московских молодежных изданий продолжил празднование объединения двух Германий, совершенно забыв позаботиться о моих подопечных. Вошли пограничники, и один, не удовлетворившись моими «кошачьими» документами, сразу же полез наверх удостовериться, те ли животные сидят в перевозках и вообще животные ли это или безбилетники. Задвинутую подальше корзинку он пододвинул к себе, но та, «споткнувшись» о порожек полки, наклонилась к нему, и из поддона прямо на пограничную фуражку и то, что было под ней,  вылилось и вывалилось все, что накопилось за долгие часы терпения персиянки. Трудно передать, что творилось в купе в следующие полчаса. Все впечатление от объединения Германий было испорчено в момент. Я чудом спасся от штрафа, и только то обстоятельство, что пограничник оказался кошатником (!), немного спасло ситуацию. (Замечу, что в следующий раз я вез кошек от Ханнеса уже на самолете, и они мирно спали на коленях у офицеров из бывшей группы советских войск в Германии, спешно и массово покидавших родной Вюнсдорф в сильно нетрезвом состоянии.) 
Вторая половина восьмидесятых ознаменовалась для меня, как и для всей страны, многочисленными переменами в жизни, личной и общественной, остановлюсь на знаковых переходах. Вступив в партию в 1985-м (а не сделать я этого не мог по карьерным соображениям), я оставил «Юный натуралист», где проработал шесть лет, и поднялся в прямом и переносном смысле с 13 этажа на 16-й и с должности старшего литсотрудника на зав. отделом  и члена редоллегии «Вокруг света». Отдел был литературный, о чем мог мечтать любой редактор в этом многоэтажном здании «Молодой гвардии». Но только не я! То есть, конечно, это было круто, но меня интересовали отделы международный или на худой конец «Наша родина», однако там все было беспробудно занято. И я погрузился в литературу, что очень повлияло на мою дальнейшую жизнь. Такого количества писателей и переводчиков я не видел еще никогда. И какие люди! Со многими из них я дружу и сейчас. Но фортуна стала выделывать неожиданные кульбиты. Летом 1987-го меня неожиданно вызвали из сочинского санатория – намечалась ответственная командировка по линии ЦК ВЛКСМ в… Америку! Крепить горбачевскую народную дипломатию. Полетела огромнейшая делегация, из которой московских журналистов, и тем более пишущих, было всего трое-четверо. Володя Симонов из «Ровесника», Никита Кривцов из «Молодого коммуниста», Оля Билан из «Московского комсомольца», Толя Мороз из «Пионера»…  ну и модный тогда писатель Юрий Поляков для «укрепления рядов». Основной же костяк составляли украинские кадровые комсомольцы на уровне главных редакторов районных газет и выше – аж до местного ЦК. Они-то в Америке и отличились.

Кстати: о встрече двух одиночеств и не только
Первые несколько дней мы вживались в нью-йоркские будни, ходили по редакциям, с ребятами навестили нашего друга Владимира Сухого, собкора «Правды», а украинские комсомольцы изучали местное телевидение, но не на студиях, а в гостиничных номерах, переключая каналы новомодными пультами. Ну и допереключались! Один из любопытных секретарей какого-то горкома комсомола Украины, завороженный видами, а вернее образами, возникающими на канале типа «учебного эротического», забыл обо всем на свете и, с пультом в дрожащих руках, пошел прямо на экран, не замечая ничего на своем пути. А на пути стоял стеклянный столик, который он и свалил, да так, что тот разбился, и один из осколков разрезал бедолаге руку. Кровь брызнула аж в потолок. Едва ее замотав, поехали в местный травмпункт, сидели там несколько часов среди негров с оторванными частями тела, на темном фоне которых наша рана казалась просто царапиной.

Но не все было так грустно. Приехав, например, в областной центр, то есть другой штат Пенсильванию, мы встретились с местными активистами, которые растащили нас по домам. Каково же было мое изумление, когда я обнаружил в предназначенной мне комнате огромную постель, а в ней – Бориса Вениаминовича Непомнящего, большого тогдашнего начальника с Центрального телевидения («Маяк», «Время»)  и впоследствии моего друга. По-английски он не говорил и безропотно пошел, куда его ведут. А привели в семейную постель, потому что решили, что раз у нас фамилии одинаковые, значит, мы родственники, ну или еще что-то там…  Короче, можем спать в одной койке.
В поездке я пригодился руководству нашей группы по части перевести и выполнить поручения туда-сюда; словом обратно они ехали уже с готовым кадровым решением относительно меня. Не прошло и недели, как я был уже ответственным секретарем редакции. Прощай, художественная литература! Почти двадцать лет потом я делал журнал (и то, что от него осталось в результате его передач-продаж-видоизменений-«спасений» и -угробливаний). 
В новую Россию журнал вписался всем своим многомиллионным тиражом, но быстро стал терять подписку; может, на поворотах его не туда заносило, может, мы, уже тогда почти «старики», и еще более старые сотрудники приспосабливаться под новое не желали, космпьютеры в штыки принимали, одно ясно – журнал прос… да, упустили. Забрали у нас его те, кто не смог его подхватить и понести, а только испортили. Одно название осталось.
В результате смену тысячелетий я встретил в агонизирующем «Вокруг света», а также при «Всемирном следопыте» (тоже не сохраненном, а зря!) и при армянской газете «Планета диаспор», которую выпускал банк «Анелик», и довольно неплохо, как, впрочем, и все, что делали бывшие вокругсветовцы.
До последних своих дней сохранял свою верность журналу старейший его член редколлегии и любимый автор, а также мой сосед Валентин Иванович Аккуратов. Судьба подарила мне несколько лет дружбы с ним и его сыном Иваном. «Дядя Валя», как любовно звали его близкие и более молодые друзья, знаменитый полярный летчик, флаг-штурман полярной авиации, был неистощим на истории, причем не все из них вписывались в «парламентские рамки» тех времен, а потому становились достоянием только наших ушей. Одна из них относилась к заметному предмету туалета, стоящему в кабинете В.И., - креслу, в котором, кстати, обычно я и сидел.
«А знаешь ли ты, Николаич, из чего сделаны у него ручки?» - помнится, спросил дядя Валя, когда я впервые уселся на кресло году этак в 1988-м. «Ну, тебя это не сильно заденет, а вот на девушек, которые тут бывали, это действовало…» И он рассказал, как вскоре после войны друзья-полярники доставили ему несколько бакулюмов (пенисов) моржа, которые достигают длины более 50 сантиметров; вернее не самих пенисов, а их костей (у человека таких нет; уж не знаю – хорошо это или плохо), которые весьма удачно надеваются на ручки кресел и украшают их, будучи унизаны искусной резьбой. Когда В.И. задавал девушкам тот же вопрос, что и мне, они буквально падали в обморок, а это ему и было, собственно, нужно.
Не успевал я отойти от подобной информации,  а он уже переходил ко второй истории, связанной с нашими, тушинскими географическими реалиями. «Вот мы с тобой живем в Тушине на одной улице в соседних домах. А знаешь ли ты, что бульвар Яна Райниса до начала 1960-х был одной из взлетных полос аэродрома полярной авиации – Захарковского. И мы с другом моим Иваном Черевичным (Герой Советского Союза, три ордена Ленина) летали отсюда на свидания (он сказал другое слово). И однажды я отпустил его одного, ну с девушкой,  при условии, что прилечу за ним в условное место, тут, рядом, по Рижской дороге, в Опалиху, одним словом. Прилетаю, как договорились, сажусь у леска, за болотом, а Ваньки на условленном месте нет, а стоит он поодаль, сгорбившись за кустом, а в сторонке девушка жмется. «Что-то тут не так», - думаю. И точно. Ванька машет мне рукой. Подбегаю. Смотрю, он без одежды, трусы черные в руках держит. «Что случилось?» «Ты, Валь, не поверишь. Только мы собрались с девушкой, ну, это, на травку, как мысль пришла – дай, думаю, немного ополоснусь после дороги. Черт меня дернул. Ну, в болотце зашел, поплескался. Выхожу – что-то не так. Глядь, а у меня там, ну понимаешь, где, огромная пиявка присосалась. Попробовал оторвать – больно! А девушка кричит: «Ваня, ты где уже там?» А мне не до нее…» Валентин Иванович усмехнулся и закончил трагикомичную историю: «Большой проблемой было везти их на себе в Москву. Едва разместил. Ванька даже трусы надеть не может, так его раздуло. Прямиком к медсанчасти. Подрулил, завел туда, потом несколько дней тот дома отлеживался. Какие уж там девушки!»
Сам Валентин Иванович жил в хрущевской пятиэтажке рядом с бывшим аэродромом и там же ушел из жизни в январе 1993-го, а его сын Иван и поныне там обитает.

niknik-016

Одна из лучших фотографий В.И.

Попутно с долгими вечерами и ночами в компании Валентина Ивановича все 1990-2000-е годы я не вылезал из пресс-туров, киноэкспедиций, командировок и просто частных поездок в места, которые раньше-то и не снились, типа Канар и Мальдив. Все это давало уникальный материал, очень пригождающийся сейчас, выливающийся в книги, лекции, выступления на ТВ. Случались и трагикурьезы – как со мной, так и с мими друзьями и попутчиками. 

Кстати: в Таиланде как в Грязях 

В первую поездку в Таиланд я ездил вместе с художественным редактором нашего журнала Костей Я., который призван был исполнять при мне обязанности фотографа. Константин очень хороший человек, и мы дружим по сию пору, но тогда, на жарком юге, он вел себя крайне безрассудно: кроме всего прочего бродил под солнцем по мелководью с фотоаппаратом и пытался отснять каких-то подводных обитателей. После неоднократных предупреждений он неизменно отвечал мне: «Да что мне это солнце, у нас в Грязах под Липецком… вот там жара!» в результате в последние дни поездки он лежал в номере отеля, не в состоянии двинуться с места с опухшими ногами и до аэропорта добрался с огромным трудом. Погранзону преодолевал на четвереньках в буквальном смысле слова, и паспорт забросил снизу в окошечно служащего. Чтобы увидеть Костю, тому пришлось свеситься наполовину в проход. В самолете его буквально спасли случайно оказавшиеся в салоне спортивные врачи, летевшие с соревнований из Бангкока в Москву, насильно раздев и растерев мазями в конце салона. Шереметьево он преодолевал также ползком. А потом две недели лежал дома на больничном.   
Другой мой друг Никита К., известный журналист, однажды получил грант за серию очерков о Сейшельских островах – бесплатную поездку на оные. Отправляясь в даль несусветную, купил в отечественном дьюти-фри бутылку виски, вознамерившись употребить их в дальнем перелете. На пересадке в Париже при проходе таможни у него попросили выбросить сокровенный напиток в мусорный бак (таковы их драконовские правила). Надо знать Никиту – ему такая несправедливость очень не понравилась. «Да я выпью ее прямо сейчас, чем она вам достанется», - произнес он по-французски, что и сделал. Следующий этап полета он, как потом признавался, помнил плохо. Единственное, что врезалось в его память, - пальмы совсем рядом с самолетом  при посадке после 9-часового глубокого сна.
Его разместили в бунгало, а вместо электрического освещения везде расставили крошечные плошки со свечками. Плохо владея телом после сильного похмелья, Никита тут же задел пару плошек, и огонек быстро побежал по волосам на ногах. Ожог был сильный! Надо ли говорить, что программа пребывания на островах была сильно скорректирована!
Наконец-то нашлось местечко, чтобы посвятить несколько строк поистине удивительной истории того, как я стал «ветераном труда». Нет, физической работой я не был переутомлен; то были скорее бессонные будни (в основном ночи) на ниве газетного дела. В июле 1985 года начался XII Международный фестиваль молодежи и студентов, в котором я участвовал, находясь в группе журналистов, делавших фестивальную газету – традиционное издание всех мероприятий такого рода. Надо заметить, что располагались мы в тех самых «Известиях», где я уже работал за пять лет до того. Наша группа располагалась в бывшем кабинете Николая Бухарина, и сидели там вместе со мной Дима Лиханов, Артем Боровик, Гена Максимович и Ваня Аккуратов – знакомые все лица и фамилии. Иных уж нет… Моя задача была самой «творческой» - я был в ответе за синхронный перевод газеты на два иностранных языка, английский и французский, который осуществляли сотрудники издания напротив – «Московских новостей». Мне надлежало забирать их, переводчиков, у них на работе и вести к нам, в «Известия», усаживать, обеспечивать всем необходимым, ожидать, пока все не будет переведено, проверено и отправлено в типографию, и обеспечивать развоз переводчиков по домам, ибо время было уже почти утреннее. 
Для развоза использовались обычные таксомоторы, которые я, стоя в качестве диспетчера на балконе «Известий», вызывал громким голосом с нескольких стоянок под зданием. Этой исключительно «творческой» работой, помимо множества других дел, я занимался в течение всего фестиваля. Такой самоотверженный труд был замечен на самом верху – в ЦК ВЛКСМ, и позже, в числе прочих отличившихся, мне была вручена медаль «За трудовое отличие» - как ни крути, правительственная награда. Отсюда и ветеранство. 
Несколько десятков заметок из разных уголков земли – малая часть написанного, составленного, подобранного мной в разные годы. Возможно, кому-то они покажутся любопытными ..

Сотрудники журнала "Путешествум по свету" поздравляет нашего любимого главного редактора с присвоением ему Национальной литературной премии «Золотое перо Руси». Мы сочли, что лучшим интервью с Николаем Непомнящим будут его собственные воспоминания "о времени и о судьбе". 



 


 
Культурный транзит Владимира Аншона
Интервью

4-mih-7

В рамках юбилейной программы «Эстония 100» в Tеатральной галерее на Малой Ордынке – филиале Государственного центрального театрального музея им.А.А.Бахрушина в Москве открылась выставка «Владимир Аншон. Культурный транзит Таллин-Москва».

 
"Крузенштерн". Гордая птица
Интервью

5-kruz-2

Из воспоминаний
Впервые мне довелось увидеть прекрасный четырёхмачтовый парусник «Крузенштерн» в 2011 году в Таллине во время праздника Дней моря. С раннего утра я спешила, чтобы подняться на его борт, и уже в тот момент я чувствовала, что эта встреча не случайна. С ним, сопротивляющимся ветру, я ассоциировала свою жизнь, состоящую из бурей и штилей, – всё как в море. 

Барк, имеющий почти вековую историю и столько пройденных миль, до сих пор принимает участие и побеждает в морских регатах, он совершил Международную трансатлантическую экспедицию и две кругосветки, как когда-то в 1803–1806 гг. совершил своё первое кругосветное путешествие Иван Фёдорович Крузенштерн. 

  1. Долгожданная встреча

В конце прошедшего года в Москве состоялась встреча с замечательными людьми, представителями экипажа парусника «Крузенштерн». Среди них капитан-наставник Михаил Новиков, капитан Михаил Ерёмченко, старший помощник капитана Павел Старостин, старший помощник капитана по учебной работе Сергей Усанков, боцман второго грота Александр Лесников, парусный мастер Игорь Майоров. У каждого – своя работа, ответственная и интересная. Это люди с бесценным опытом служения морю, флоту. И с кого же, как не с них, брать пример молодым курсантам, что проходят здесь свою практику, свою школу жизни. Именно сейчас, на этапе юности, формируется их характер, предпринимаются попытки принять решение о будущей профессии. Но, наверное, желание учиться на «морского волка» всё-таки начинается с тяги к морю, с традиций семьи. Никто не исключает, что страсть к морской стихии появится после однажды совершённого похода в отчасти суровых и отчасти романтических условиях.
«Почему люди идут на “Крузенштерн”»? – актуальный вопрос, который и стал темой встречи, организованной «Клубом Путешествий Михаила Кожухова». Сама встреча – бесценный подарок для тех, кто уже однажды, став частью экипажа, прошёл под парусами «Крузенштерна», и для тех, кто об этом только мечтает. 
Однажды Михаил Кожухов впервые попал на барк, а потом… Потом не мог не вернуться, и теперь он раскрывает для людей, решившихся пойти под его руководством в экспедицию, то, что можно постичь только в этом уникальном, созданном под парусами, мире. И сегодня он мастерски объединил всех в одну команду и провёл встречу, напоминающую скорее чаепитие единомышленников и добрых друзей в отсутствие парусных авралов, конечно, когда задаются вопросы, звучат мнения и философские размышления, рассказываются жизненные истории, где травят анекдоты и вспоминают курьёзы, где не существует недомолвок и неуважения, а есть лишь цель и багаж новых открытий и впечатлений. 
У каждого члена экипажа припасена своя история, каждому есть чем поделиться с нами и что вспомнить. Поговорим? 
5-kruz-4

– Что заставляет людей возвращаться на «Крузенштерн»? 
– Это «вирус “Крузенштерна”», – уверен капитан Михаил Ерёмченко. – Стоит им заболеть, и он уже не отпустит. Я не думал, что буду ходить на паруснике и что стану капитаном, хотя любой мальчишка об этом мечтает. Я здесь уже 20 лет, и если говорить о том, что всё-таки держит, то, прежде всего, это люди, которые у нас работают, атмосфера, которую они создают, и атмосфера самого корабля. «Крузенштерн» – российское судно, и когда находишься за границей и каждое утро видишь, как поднимают российский триколор, выстраивается экипаж…
– На судне тёплая семейная обстановка, и среди членов экипажа это ярко выражено, – дополняет старший помощник капитана по учебной работе Сергей Усанков. – Ребята, которые к нам приходят, попадают в команду радушных и добрых людей, которые работают на совесть. А работа непростая, но она ладится – всё делается легко, с энтузиазмом… Думаю, это не может не подкупать. 
Сергей Геннадьевич пришёл на барк в 1995 г., в период кругосветного плавания, и всё оценивал с позиции военной службы – он военный моряк: 
– Я понимал, что попал на хорошее, организованное судно, но здесь всё по-другому: та же дисциплина, без неё нельзя, но при этом добрые взаимоотношения между командующим составом, между курсантами. Это величественное судно меня несколько переделало, воспитало. И быть волшебником, занимаясь досугом курсантов, меня научило это судно, начиная с самого начала моей работы здесь. Пять раз пересечь экватор и организовать театрализованный праздник с участием всего экипажа, каждый раз создавая новый сценарий. Да, тут нужно было потрудиться, но никто никогда не отказывался от участия – было интересно. 

– Мы приезжаем, такие городские, а когда видим, как ставят паруса, все улетаем от этой красоты… А у каждого на судне своя работа, и так многие годы. Осталось ли в вашей жизни место для восторженности и романтики?

– У всех по-разному, – считает капитан-наставник Михаил Новиков. – Чтобы не потерять эту нить, нужно выходить из зоны комфорта и делать то, что обычно не делаешь: например, устраивать конкурс художественной самодеятельности, гонки на шлюпках или что-то иное, смысл которого осознаёшь только после того, как сделаешь. И тогда понимаешь, остался ли в тебе дух авантюризма, романтизма или нет. Ощущается ли это со стороны, или нас видят людьми в форме, выполняющими исключительно свои обязанности? Думаю, об этом могут сказать те, кто ходил с нами в экспедицию.
Сказано от всего сердца: «Это настоящие люди, которые каждый день качественно и ответственно делают гораздо больше, чем их работа, им можно полностью довериться. В обычной жизни таких людей встречаешь редко. И авантюризм у них есть, и мощная энергетика, и хочется видеть их снова и снова». 
«А как же романтика?» – спросите вы. А с романтикой дела обстоят так, как сказал Михаил Ерёмченко: «Наша первостепенная задача – воспитание молодых ребят, которые в нам приходят. Конечно, есть место и патриотизму, и любви к Родине, и необходимым знаниям, но любовь к морю – прежде всего. Курсантов и вас, уже «крузенштерновцев», мы влюбляем в море. Скажите, разве неромантики могут этим заниматься?» 
Сказано от всего сердца: «Лучшее доказательство тому, что романтика существует, – это парусный аврал под жутким дождём. Михаил Вячеславович, капитан-наставник, душа нашей компании, стоит вместе с нами под дождём и заворожённо наблюдает, как ставятся паруса. И в этот момент он говорит: “Что вы здесь делаете, понятно, а что я здесь делаю?” – и тут понимаешь, что романтика есть».
5-kruz-3

О капитанах
– К любому члену экипажа можно применить такое выражение: «На судне есть капитан и всё остальное». Вот ты – это всё остальное. Каждый за всё. Это называется команда, – старший помощник капитана Павел Старостин отвечает за свои слова. 

– Когда ты понял: «Да, я могу заменить капитана»?
– Должность старшего помощника предполагает, что ты в любой момент должен быть готов заменить капитана и принять на себя командование судном. Я не готовлюсь заменить капитана, я готовлюсь им стать, а как это произойдёт… будет видно.

– Каждый приходит к этому по-разному, – продолжает Михаил Новиков. – Можно стать капитаном, потому что время пришло, потому что очень хотел, а можно стать кэпом, оттого что по-другому не можешь. Это самое большое чувство, которое ты испытываешь, когда ты самый главный на паруснике! 
Верёвки и паруса. Первая заплатка новоиспечённого парусного мастера

Игорь Майоров пришёл на «Крузенштерн» на должность плотника, в функции которого входило отвечать за трубопроводы, питьевую воду, работу сантехники и пр.: 
– Капитаном тогда был Олег Константинович Седов, и первым делом он спросил меня: «Ты гвоздь в доску сможешь забить?» «Забью», – заверил я. «Ну всё, будешь плотником». Так я стал работать на этом судне… Я впервые столкнулся с задачей отремонтировать парус, и это было нелегко, потому что я просто не умел это делать. Так случилось, что парусный мастер заболел и не пошёл в рейс. Мы вышли, и нужно было ставить паруса – а где ещё эти паруса находятся? Ладно, с горем пополам мы их нашли. Я стал поднимать парус (нижняя бизань), а прямо посередине дырка. Ну как можно вешать парус с такой дыркой? Ладно, – думаю, – сейчас возьму нитку с иголкой и зашью стежками, поставлю заплатку. В общем, при первой же возможности пришлось срочно учиться шить на швейной машинке!»
– Я начинал матросом на Дальнем Востоке, потом стал боцманом. На «Крузенштерне» для меня всё остальное, кроме верёвок и парусов, было неново, – говорит боцман второго грота Александр Лесников. – А верёвки и паруса… – что-то необъяснимое, феерическое, особенно первые дни, когда я не понимал, что я делаю: туда побежал, там взял… То же самое сейчас происходит с курсантами. Наверное, многие, кто приходят на судно впервые и видят, сколько там верёвок, не только не запоминают, но и не понимают, почему их так много и для чего они нужны. И как, скажите, в рамках десятидневной программы втолковать курсантам всё, что они должны знать, в том числе куда им нужно бежать? Я больше года был матросом, учился, и только когда ко мне это пришло, я заменил боцмана, стал боцманом и смог и могу за эти десять дней объяснить курсантам, что знаю.
Правила дорожного движения в море

– Главное – проехать так, чтобы ни с кем не столкнуться. Насколько наши внутренние и международные правила помогают или мешают вам жить?

– Контролирующих органов много и в России, и за рубежом. Основная международная организация, Port State Control, осуществляет функцию надзора и в любой момент готова провести проверку судна, есть определённый порядок, – говорит Михаил Ерёмченко. – У нас тоже всё серьёзно: в российском морском регистре судоходства, который выдаёт документы кораблям, работают настоящие профессионалы своего дела. Поэтому большие аварии на море под российским флагом редки. Однако, по статистике, во всём мире ежегодно гибнет 300 судов, и, к сожалению, эта статистика не уменьшается, несмотря на предпринимаемые меры, и на 90 % это человеческий фактор. Другая организация – это российский портовый надзор, который выпускает суда непосредственно в море. Там тоже работают достойные люди, которые досконально проверяют документацию и проводят визуальные осмотры. За последние пять лет у «Крузенштерна» не было никаких замечаний, последняя проверка проводилась в ноябре 2015 г. Безопасность мореплавания – наша ежедневная обязанность и кропотливый труд. Для этого и существует сплочённый экипаж «Крузенштерна», который ежегодно работает на ремонте и готовит судно к выходу, чтобы ходить в море было безопасно.
 
О роли технических возможностей, или А можно постоять на руле?

– На «Крузенштерне» нет ни одного паруса на электроприводе, хотя это можно было бы легко сделать. Давайте поставим мотор! 

– «Крузенштерн» – один из последних в своей серии винджаммеров. Это настоящий парусник, на котором всё делается вручную, как это делалось 91 год назад, – таков ответ капитана.
– Поставить электропривод? – удивляется Сергей Усанков. – Такого не будет. Вы видели большой штурвал впереди, рабочий штурвал, на котором курсанты несут четырёхчасовую вахту? Когда мы поставили автоматический рулевой привод, те люди, которые там работали, сказали: «Вообще зря это сделали. Был кайф – постоять на руле, порулить вручную». Так что это лучший навык, который получают курсанты, самое желанное, настоящий драйв.

О любви и нелюбви к работе

Игорь Майоров: 
– Не люблю заниматься ремонтом нижних парусов, они тяжёлые, и если требуется зашить дырку где-то посередине, то представьте, каково это – перетянуть десять метров через швейную машинку!
Александр Лесников: 
– Боцманом надо родиться, и я здесь на своём месте. Не люблю парусные авралы во время бани.
Сергей Усанков: 
– Если бы мне что-то не нравилось, я не ходил бы в море. С курсантами, которые поначалу многого не умеют, трудно работать и настраивать их на рабочий лад, по нескольку раз приходится объяснять... Но в конце они уходят знающими, понимающими и обученными ребятами, и от этого получаешь удовольствие. Больше всего не люблю, когда готовят гречку.
Павел Старостин: 
– У нас тонны бумаги! Когда перед отпуском я передавал дела старпома, то рассказал про каждую папочку, про каждую бумажку, и в ответ получил вполне логичный вопрос: «Когда вообще работать?»
Михаил Ерёмченко отчеканил: 
– Мне всё нравится! Я обожаю свою работу!
Михаил Новиков: 
– Мне не нравится бумажная работа, и я обеспокоен существующей тенденцией – отсутствием судоводителей, харизматичных, динамичных. Людей, которые реально способны вырасти из старпомов, становится всё меньше. Меня учил работать с парусами Геннадий Васильевич Коломенский, проработавший капитаном более 30 лет. С таким наставником легко расти – становиться грамотным и крутым, выходить в океан и в жизнь. Поэтому для судоводителя-новичка опыт такого наставника бесценен – нужно с ним походить». 

– Что нужно сделать, чтобы мы вам запомнились? И кого брать в экспедицию в первую очередь?
– Те люди, которые приходили на «Крузенштерн» и будут приходить, – неординарные люди, – заверяет капитан. – У каждого из этих людей есть свой стержень. Я вижу, как горят ваши глаза, и вижу, как вы зажигаетесь изнутри, и я запоминаю каждого. Это происходит на уровне чувства, невидимого контакта, и всегда получаешь ответную энергию, приумноженную в несколько раз. Спасибо вам за то, что вы приходите к нам и питаете нас своей энергией!
Старший помощник капитана по учебной работе уверен, что «надо дать возможность поучаствовать в экспедиции любому, кто решил попробовать себя в море».  

  1. После встречи
В тот же вечер осуществилась моя мечта: мы беседовали с Михаилом Новиковым, который продолжает по максимуму участвовать в жизни судна, но уже в роли капитана-наставника: 
– Появился внутренний запрос, и я понял, что на береговой работе могу принести больше пользы, с государственной точки зрения, чем находясь на судне. Это связано с планируемыми маршрутами, новыми интересными проектами, которые поднимают престиж наших российских парусников.
– Даже несколько дней на борту – хорошая школа жизни. Так ли это?
– В большей степени да. Это личностное испытание, прежде всего для трёхсот шестидесяти курсантов, которые ежегодно проходят практику на паруснике. И хорошо, что есть такие проекты, реализуемые в рамках образовательной деятельности, которые предоставляют им такую возможность. Это способствует развитию и сохранению престижа морских специальностей. Россия – морская держава.
– В 1946 году паруснику было дано новое имя – «Крузенштерн». Это правильный выбор?
– Иван Фёдорович – прославленный русский адмирал, внёсший большой вклад в развитие российского мореплавания. Его путешествие – знаковое и дерзкое плавание для того времени. Барк по праву носит его имя. 
– Близится круглая дата – 100-летие «Крузенштерна». Какие планы у барка? 
– Прежде всего, обеспечение плавательной практикой курсантов учебных заведений Росрыболовства. А в ближайших планах – участие в морских фестивалях, международных регатах, образовательных проектах, взаимодействие с организациями, занимающимися поддержкой Российского флота. Будем и дальше бережно хранить существующие морские традиции.
5-kruz-1 
Мы восхищаемся благородством парусов «Крузенштерна» 
и отдаём дань уважения трудолюбию всех на нём идущих и ищущих.

Текст и фото Ольги Михайловой

 
Переславскому железнодорожному музею – быть!
Интервью

5-inerv-1Представьте, что вы едете на поезде, но не на простом, пассажирском, а на ретропоезде, и из его окон открывается живописный вид на серо-голубые просторы озера Плещеево. Гудок паровоза, ещё один – он звучит для вас не только приветствием, но и посылом из прошлого, когда в этом крае была развита более чем 150-километровая сеть узкоколейных железнодорожных путей. В настоящее время сохранился участок протяжённостью всего 2 км, и пока эти километры нанесены на карту, есть повод для мечты, дискуссий и реальных действий.

Бóльшая часть территории вокруг озера заросла камышом, осокой, ивняком и местами заболочена – близко не подойдёшь. Но её можно обустроить, кинуть путь узкоколейки и возродить добрую традицию ретропоезда, а может быть, придумать что-то иное. Ради коммерческих целей? Нет, только не для этого, а для другого, более ценного в современном чрезвычайно деловом и стремящемся ко всё более кажущемуся недосягаемым и отчасти нелепым техническому прогрессу мире. Речь о сохранении истории в гармонии с природой, а в качестве девиза – «Сохранять, не уничтожая». И растопят старый довоенный паровоз типа 157, произведённый в Финляндии танк-паровоз Фт-4-028 и построенный в 1950 г. паровоз Гр-269, который помнит годы своей работы на станции Таллинн-Вяйке в Эстонии. 
История Переславской узкоколейной железной дороги берёт своё начало в 20-е годы прошлого века, когда в окрестностях начиналась разработка торфяных месторождений, обусловленная переходом местных промышленных предприятий на новый вид топлива. Сначала, как и положено, первые робкие шаги, затем маленький расцвет узкоколейки, а потом спад и забвение – пройдены все стадии развития. И сейчас впору задать вопрос: «Какое наследие останется потомкам? И как мы сами можем это наследие сберечь?» 
Музей – вот что нужно! И такой музей был создан: задуманный ещё в 1989 г., он приобретает статус независимого предприятия три года спустя. Перед его основателями открываются новые горизонты, но какие – перспективные или утопичные? Ясно одно – предстояла большая работа: приведение в надлежащее состояние здания депо в Талицах, обустройство прилегающей лужайки с железнодорожными путями и, конечно, неутомимые поиски и исследования, словно искания первооткрывателей, а в целом – серьёзный вклад средств, труда, знаний. Экспедиции совершались в разные регионы независимо от погодных условий, и даже зимний период не смущал одержимых идеей людей, готовых отдавать свои силы ради выбранного дела. Случались у них курьёзы и слёзы, радости и негодования – всё, что сопровождает любое начинание. 
«Раньше, к сожалению, не всегда была возможность сохранить найденные объекты, поэтому велико было стремление проявить инициативу и сделать что-то полезное для этого. Сначала работа велась на голом энтузиазме, а сейчас уже не остановиться – планов много, и дай бог осуществить хотя бы часть из них. Мы выбрали направление и следуем ему», – таков ответ одного из основателей музея Вадима Миронова.

5-interv-2

Проехав 18 км к северо-западу от славного Переславля-Залесского, мы оказались в посёлке Талицы, в Переславском железнодорожном музее. Его территория окружена такими высоченными соснами, что, пока разглядываешь их кроны, начинает кружиться голова. Где-то совсем рядом слышатся голоса снегирей, а большеглазая стрекоза с прозрачными крыльями опускается на руку и на мгновение замирает...
Мы завороженно смотрим в другую сторону – на ручную дрезину – и собираемся совершить небольшую поездку по некогда развитому узкоколейному железнодорожному пути. Мы легко разогнались и вмиг преодолели полкилометра – такое расстояние проезжает дрезина. Вот и знак – дальше нельзя, а убегающий вдаль отрезок узкоколейки манит – впору пройти по ней пешком, да вот только дрезину без присмотра не оставить. Нужно возвращаться, а так хочется остаться здесь ещё на чуть-чуть… Управлять дрезиной уже сложнее, едем медленнее – дорога идёт немного в горку. А в это время кто-то такой же, как мы, с нетерпением ожидает своей очереди, чтобы отправиться в незабываемое путешествие. 
А нас уже ждал Сергей Дорожков, директор музея. Однажды он приехал в Талицы и остался, чтобы участвовать в жизни музея, находя и сохраняя бесценные экспонаты. Он посвятил себя увлечению, которое захватило его ещё с детства, – железным дорогам, а потом узкоколейкам. Навсегда и безоглядно. 
– Сергей, с чего начиналась Ваша железная дорога?
– В нашем роду немало железнодорожников, и это не могло не повлиять на мой интерес к железной дороге. Но были и другие предпосылки: в 60-е годы, уже выйдя на пенсию, моя бабушка, по профессии авиационный картограф, ездила отдыхать в Эстонию – ей там очень нравилось. Со временем она выучила эстонский язык и осталась там жить, а мы приезжали к ней. Наш домик стоял недалеко от железнодорожных путей, а именно – от входной стрелки. В то время ещё ходили паровозы, и я любил наблюдать их движение – машины притягивали взгляд. Лет в шесть я попросил маму купить железную дорогу, но игрушка PIKO была лишь катализатором. Там же, в Эстонии, мне посчастливилось увидеть первый организованный на территории Советского Союза музей узкоколеек, мне тогда было лет тринадцать. А в 1991 г. я посетил музей в Лавассааре более осмысленно, потому что, наверное, уже тогда было принято решение.
Затем началось воплощение в жизнь судьбоносного решения?
– Да – я поступил в МИИТ на обучение по специальности «Ремонт и восстановление вагонных конструкций грузового вагонного парка» кафедры «Вагоны и вагонное хозяйство». Всё это время тема узкоколейки оставалась для меня актуальной, и даже диплом я писал по перспективным системам ремонта вагонов для перевозки торфа узкой колеи. В институте в то время не было кафедры, занимавшейся изучением развития железных дорог в её историческим аспекте, а, поскольку мой интерес к старой технике не ослабевал, я продолжал заниматься поисками и часто представлял, как нахожу имеющий историческое значение объект. Больше всего я мечтал найти паровоз (им стал паровоз типа 157 Коломенского завода, привезённый в 1998 г. из города Балахны Нижегородской области). Хотелось самому, своими руками спасти его и показать людям. 
Летом 1989 г. из серии статей «Зелёный свет кооперативному поезду» газеты «Известия» (издание города Владимира) я узнал о создании под Переславлем музея. Сюда, в небольшое отдельное депо, в 1994 г. перебазировались будущие экспонаты, которые первоначально размещались на боковых путях станции Вёкса. В тот год я приехал в Талицы да так и остался здесь – по-другому и быть не могло. 
– Расскажите о периоде становления музея? 
– Всё началось с идеи организовать совместно с производственно-кооперативным объединением «Декор», владевшим несколькими десятками километров железнодорожных путей, движение ретропоезда, который курсировал бы в окрестностях Переславля-Залесского вдоль берегов озера Плещеево. Предполагалось создать и музейный отдел. Так что свои поиски мы начинали осуществлять в рамках проекта «Ретропоезд». Открытие туристического маршрута состоялось 2 июня 1991 г. Ретропоезд курсировал от Переславля до станции Вёкса. Это была неплохая задумка (и мы рады, что справились с такой задачей), но нам всё же хотелось большего – ощущать живое дыхание старой техники и испытывать счастье после её возрождения, поэтому рвались в дорогу, к новым целям. Но без предварительных зацепок, которые могли привести к реальным находкам, такие поездки не могли бы состояться. Как не могли бы они существовать отдельно без знаний и навыков, поэтому параллельно мы изучали специализированную литературу – набирались знаний для последующего грамотного их применения, – объяснял Сергей. – Наша задача требовала не только поисков как таковых, но и усилий по транспортировке, коммуникативных навыков и, что особенно важно, знаний в области железнодорожной техники и технологии, истории узкоколейных дорог, а также чёткого понимания ценности находок. 
Музей – это не только коллекция, но и экспозиционная составляющая, и доступность, и целый ряд других факторов. Только к 2000 г. он приобрёл, с нашей точки зрения, тот статус и вид, когда можно приглашать гостей – период становления завершился.

5-interv-3 
– Какие чувства Вы испытывали, когда ретропоезд двинулся в путь? Можно ли их сравнить с чувством обретения новых находок?
– Чувства открытий и достижений технических, пожалуй, всё же разные. Это довольно трудно передать словами. У каждого они свои. Открытие – это радость находки, успеха, не зря проделанной поисковой и физической работы и сразу же ощущение предстоящего огромного пути вперёд – достать, перевезти, восстановить. А чувство, когда машина поехала, обычно неотделимо от ощущения некоей пустоты, которая возникает по окончании работы. Несмотря на то что это был колоссальный успех, с другой стороны, жизнь такого экспоната словно замирает, откладывается на неопределённое «потом», «может быть», «когда-нибудь»… 
Какие объекты стали первыми экспонатами музея? 
– Первой находкой (1990 г.) стал крытый грузовой вагон Wismar, построенный в Германии. Тот год был богат на паровозы: мы привозим из Ленинакана танк-паровоз Фт-4-028, признанный в 1999 г. памятником науки и техники 1 категории (свидетельство №358), находим два паровоза серии Кп-4 – 300 и 469 – и недостающий для формирования ретропоезда пассажирский вагон II/III класса, произведённый в Германии. И всё это предстояло привести в надлежащее состояние и с точки зрения внешнего вида, и в части приведения в действие затёкших от времени механизмов. В 1991 г. нас порадовала интересная находка – паровоз Гр-269, который, едва сойдя в 1950 г. с конвейера города Бабельсберга, начал свою трудовую деятельность в тогда ещё Эстонской ССР. 
У музея интересная коллекция. Расскажите о ней. 
– Отсюда, из болот, пришли в Переславль первые рельсы. Местная узкоколейка – это стандартные по советским меркам 750 мм, и большинство объектов соответствуют им, хотя есть образцы 600 мм и 900 мм. Но какой-либо старой техники здесь не сохранилось. Из современных объектов… Да, осталось кое-что от закрывшегося местного торфопредприятия, например, мотовоз 1987 г., тепловоз ТУ-1984, водивший нашу «Кукушку». Два пассажирских вагона поезда также представлены. 
На настоящий день у нас собраны локомотивы, вагоны и вагонетки, дрезины и ещё много других объектов, которые так или иначе связаны с понятием железнодорожного транспорта и его инфраструктуры. Нам всегда хотелось иметь экспонаты с вековой историей, и мечта исполнилась – таким объектом стал в 1990 г. пассажирский вагон, вошедший в состав ретро-поезда. Хочу вернуться к паровозу Фт-4-028. Несмотря на то что он вроде бы ходил, мы решили придать ему тот вид, в котором он вышел из ворот завода. В 2012 г. работа была практически завершена, и на сегодняшний день этот паровоз – один из центральных экспонатов. 
В прошлом году была найдена гидроколонка дореволюционного периода. Она установлена и подготовлена под подвод системы водоснабжения, ведь впереди строительство водонапорной башни. В дар от ОАО «РЖД» мы получили колёсотокарный станок 1903 г. Причём вся история этого уникального объекта известна, ничего не утеряно, и после проведения необходимых восстановительных работ экспонат будет доступен для осмотра. 
– У нас представлена экспозиция полевых железных дорог, – Сергей обращает наше внимание на небольшой огороженный участок. – В апреле 2017 г. пришёл подарок из Орловской области – комплектное звено образца 1929 г. пути (600 мм) военно-полевой железной дороги французской армии, сохранившееся со времён Великой Отечественной войны и использовавшееся на дороге Оптуха – Болхов. А это современная вагонетка 600 мм. Здесь ещё будет размещена стандартная вагонетка опрокидная, которую почти нигде и не увидишь теперь. Сами рельсы привезены из Карелии – это конно-рельсовая дорога, действовавшая в 50-е годы. Плюс ботаническая составляющая экспозиции.
За разговором не заметили, как подошли к одному из недавно прибывших из Нижегородской области экспонатов. 
– Автомотриса АМ-1-093 была перевезена к нам 7 июля 2017 г. в рамках развития независимого общественного проекта «АМ-1» по восстановлению уникальной единицы подвижного состава. Ей предстоит значительный ремонт, но впервые за 30 лет она встала на рельсы! – Сергей воодушевлён.
Мы гладим её покрывшийся ржавчиной бок – автомотриса вызывает симпатию. Предвидя скорое своё преображение, она провожает нас добрым взглядом – скоро у неё появятся новенькие фары.

5-interv-4
Ведётся ли реестр экспонатов, что в планах на ближайшее будущее?
– Процесс учёта фондов трудоёмкий и небыстрый, но мы им тоже занимаемся. Музейная деятельность требует комплексного подхода: упорядочения учёта и конкретной работы с экспонатами. Например, есть категория почти «убитых». Это дореволюционные вагоны, поступающие в коллекцию в состоянии «набора щепок», зачастую на полностью гнилых рамах. Таких экспонатов довольно много, и к их восстановлению мы пока только прицеливаемся – здесь нельзя будет совершать ошибки.
В ближайшее время также запланировано строительство дополнительного большого навеса, где будут размещены фонды и экспозиционная часть, предполагаем осуществить перекладку путей. Работа не прекращается ни на минуту. Она и не может прекратиться – музей адаптируется к меняющемуся миру.

Какова концепция Вашей деятельности? 
– Музей делает акцент на истории техники, и это большой плюс. Цель – сохранить историю узкоколейного железнодорожного транспорта. Работа по восстановлению очередного его образца всегда интересна – своего рода маленькое открытие. Но, чтобы прийти к такому открытию, зачастую требуется совершить «мозговой штурм», засиживаясь в архивах, изучая чертежи, обсуждая технологии и подбирая материалы. Бывает, что привозим объекты по частям, а потом собираем, восстанавливаем работоспособность техники, добывая трудом и чудом недостающие детали. Поэтому мы рады помощникам, профессиональным мнениям, взглядам со стороны и новым сведениям о возможных экспонатах. 

Что больше всего по душе посетителям музея? 
– Все посетители разные, но, думаю, любой найдёт для себя что-то интересное: людей с достаточно глубокими знаниями истории интересуют старые паровозы, станки, вагоны. Многим нравится автомобиль «ЗИМ» на железнодорожном ходу. Если приезжает семья с детьми, то они чаще всего ориентированы на какие-то яркие моменты, например, сфотографироваться около паровоза, прокатиться на ручной дрезине – она у нас очень популярна. 
Над нами кружили неугомонные ласточки, встречая и обсуждая на своём птичьем языке новых посетителей. Под крышей гостеприимного депо они свили свои гнёзда, значит, и для них нашлось место на территории музея. «Каждому “бездомному” экспонату найдётся у нас место», – с трогательной заботой в голосе сказал Сергей, на секунду о чём-то задумавшись, а мы следовали взглядом за птицами – наша беседа подходила к концу. 
У каждого, кто приходит в музей, остаются впечатления, к которым они обратятся в своих воспоминаниях. Наверняка среди этих людей есть те, кто, будучи неравнодушным к теме узкоколейных железных дорог, сюда ещё вернутся. Думаю, вернёмся и мы – не только для того чтобы прокатиться на дрезине, а это действительно незабываемо, но и для какой-то реальной помощи. И на сердце сделалось так радостно… Хорошо здесь, и цель у ребят добрая и правильная – мы желаем им удачи! И пусть не прерывается связь времён, пусть бегает дрезина и готовятся к очередной растопке и выходу «в свет» старенькие паровозы. Они нужны нам!

Интервью вела Ольга МИХАЙЛОВА
Фото автора


 
Таня Фирн на крыше мира
Интервью

5-1-tДорогие читатели, сегодня хочу вам рассказать об удивительной личности - путешественнице и художнице, альпинистке и тренере по йоге, обаятельной и изящной Тане Фирн. Когда я познакомилась с Таней, то даже не подозревала, что в ней столько граней и талантов. Как в одном человеке проявлены такие разные черты - высокая энергия и какая-то особая сила, медитативное состояние покоя и концентрации! Удивляет, как успевает Таня Фирн и рисовать новые картины, и писать стихи, и проводить занятия по йоге, и вдруг внезапно отправиться в путешествие, а, вернувшись, собрав друзей, угощать их вкуснейшими блюдами, которые сама великолепно готовит. И конечно возникает вопрос: как все началось?

- Я как все дети рисовала в детстве карандашами, мелками, но как-то папа подарил мне краски, и тут я поняла, что у меня под рукой волшебный мир - яркий, сочный. У меня было счастливое детство: мы много ездили, путешествовали, и это конечно оставляло большие впечатления. Можно сказать, что путешествия в детстве стали вдохновляющим фактором для творчества. Дальше была учеба в художественном колледже им. Васнецова, академии искусств во Флоренции; я, будучи студенткой, много странствовала, и не просто ездила, но и рисовала, писала этюды там, где бывала. Для художника важно много видеть, а путешествия - это фильм, в котором ты главный герой! Так что путешествия меня очень вдохновляют, без них не могу себя и представить.

5-5-t5-6-t5-8-t5-9-t5-t-2

- Таня, значит именно они дают темы для новых картин и стихов?

- Да, путешествия для меня как новая грань познания себя; в новом месте мы можем что-то новое узнать о себе, заглянуть в вглубь себя, отыскав новую тайну, и процесс этот бесконечный. Новое место помогает настроиться с ним, можно сказать, путешествуя по миру, мы все равно двигаемся к своему внутреннему центру, узнавая что-то новое, а, узнав, я получаю искреннюю потребность делиться этими открытиями в картинах, в стихах.

5-3-t5-7-t

- Где вы больше любите бывать?

- Мне нравятся как города с давним историческим прошлым, так и абсолютно дикие места. Особое место среди них занимают горы, ведь «лучше гор могут быть только горы, на которых еще не бывал» - как сказал Высоцкий. Горы дают мощный импульс, там ведь особая высокая энергия!

- Любовь к горам привела к тому, что вы стали альпинисткой?

- Да, можно сказать так, но хочу подчеркнуть, что я художник и ради красоты - а чем выше поднимаешься, тем панорама открывается больше, - я готова претерпеть и холодные ночевки, и перепады высот, и резкую смену погоды высокогорья. Но когда погода в горах хорошая, то непередаваемая красота растворяет тебя в своей гармонии, и ты видишь, какая наша Земля живая, как она вдыхает и выдыхает, замирает и растворяется в сумерках. А ночное небо в горах! В городе мы практически не видим звезд, а там их тьма! Они яркие, сияющие, изумрудные и сиреневые, золотые и серебряные, да и небо там иссиня-черное, фиолетовое, я могу на него смотреть часами, растворяясь по каплям. Это непередаваемое чувство глубины, единения с миром.

- Таня, вы романтик?!

- Да, я романтик, думаю, это здорово. В наш век техники, нанотехнологий вижу смысл оставаться им, быть ближе к природе, она прекрасный учитель, в ней есть все настроения, и лирические ноты и буйные краски, так что дело за малым - перенести это на холст.

- Расскажите немного о своих впечатлениях когда Вы путешествовали по Востоку.

- Восток - сказочный, волшебный, мудрый, таинственный. Первая страна, куда я отправилась, это Китай - государство древнейшей культуры, где придумали шелк и фарфор, бумагу и книгопечатание, компас и порох. Меня удивило, как китайцы держатся своих корней, каково их отношение к природе, к людям.

Ведь чем глубже корень, тем он крепче. Как сказал товарищ Сухов, «Восток - дело тонкое» - лучше не скажешь, это улавливается с первых вибраций, но чтобы это понять, нужны годы не только жизни, но и медитаций. Потом мне посчастливилось не только побывать, но жить среди тибетских монахов. А это удивительное путешествие! Тибет - крыша мира! Тибет поражает своей глубокой верой и красотой, теплотой и светом; в любой семье тебе рады как родному, ведь гость - посланник Бога! Что касается монахов, то при их колоссальных знаниях, мудрости, мощной дисциплине ума и тела, они как дети - чисты, открыты, у них удивительное излучение. 

Про Индию вообще не рассказать, можно снять десять фильмов, и все они будут лишь каплей из океана, но подчеркну, что эти страны, стремительно развиваясь, одновременно чтят свои глубокие, древние традиции и обычаи - в этом их мудрость и сила. Индия сказочная страна шелка и пряностей, шахмат и древних танцев, йоги и философии, страна древнейших знаний, традиций и тайн. Меня поглотила йога, да так, что помимо того, что я рисую картины, устраиваю выставки, много путешествую, еще веду занятия по йоге. Хочу сразу внести ясность, что йога - не секта и не религия, а практическая дисциплина, основанная на личном опыте.

- Как вы все успеваете?

- Это несложно, если все правильно спланировать. Меньше говорить по телефону (смеется).

- Таня, что вы можете сказать нашим читателям?

- Пожелаю всем здоровья и больше путешествовать! А для этого не обязательно ехать на край света, можно отправиться в лес, ближайший городок. Сейчас очень развивается наш внутренний туризм, ведь у нас есть потрясающие города Золотого кольца: Суздаль, Ярославль, Сергеев-Посад, Владимир… А Урал, Байкал, Волга-матушка! Наша страна такая большая, бескрайняя и очень много удивительных мест, в которых более чем стоит побывать, это обогатит вас и привнесет в жизнь обновление и новое движение. Счастливого пути, прекрасных путешествий и приятных попутчиков!

Ольга Бирюкова


 


Страница 1 из 32

Новые книги

Сергей Пасенюк "КОМАНДОРСКИЕ ОСТРОВА"

News image

Сергей Пасенюк.КОМАНДОРСКИЕ ОСТРОВА.Этот альбом — документальный рассказ о затерянных в океане Командорских островах — Беринга и Медном, — изъеденных океанским сквозняком осколках Алеутской гряды, некогда соединявшей два материка. По счастливой сл...

Далее...
Больше в: Книги

Путеводители

Лондон

News image

Смена караула, пинта пива в пабе, красные автобусы и черные такси - кажется, что Лондон никогда не меняется. И лишь потом обращаешь внимание на новые небоскребы, изысканные рестораны и шикарные ...

Далее...
Больше в: Путеводители

Наши партнеры

Международный независимый эколого-полито

News image

МНЭПУ – высокое качество обучения! Международные ...

Далее...
Больше в: Наши партнеры